В Тверской филармонии прекрасным концертом завершился XXXIII Международный фестиваль музыки Иоганна Себастьяна Баха, в этом году носивший название «Бах и мировая классика» (6+).
Программа вечера, ставшая известной только в день закрытия фестиваля, была выстроена на сопряжении жанров, редко соседствующих в одном концерте.
На одной сцене встретились карнавальный танец и строгий мотет, шутливый кводлибет и духовная музыка Монтеверди, философский афоризм и сочинение на текст Канта, причем каждое из этих произведений существовало и само по себе, и вступало в неожиданный диалог с соседними, высвечивая неочевидные смысловые переклички.
Разные жанры, разные эпохи, разные составы – от струнного квинтета и небольшой группы вокалистов до целого ансамбля и большой хоровой капеллы – объединились в программе, которая в своей неожиданной цельности оставила у публики ощущение редкостной музыкальной событийности. Именно эта парадоксальность задала особую драматургическую логику концерту, где каждый номер вступал в неожиданный диалог с соседним, подчеркивая невероятную широту баховского мира и его связей с предшественниками и последователями.
Этот концерт замечателен еще и тем, что в нем не было приглашенных звезд, участвовали только те, кто составляет основу филармонической жизни Твери, – артисты Хоровой капеллы и инструментального ансамбля «Ad Libitum».
Между безумием и порядком
Открыл вечер Бранденбургский концерт №3 соль мажор Баха в исполнении струнного ансамбля. Состав из трех скрипок, трех альтов, трех виолончелей и контрабаса создавал эффект соревнования трех равноправных групп, где каждый инструмент одновременно и солист, и участник ансамбля, а сама музыка являет собой удивительное сочетание народно-бытовой танцевальности и интеллектуальной полифонической игры. Финал этого произведения, как отметила ведущая концерта Анна Малышева, предвосхищает танцевальные сочинения Моцарта и Шуберта, демонстрируя ту линию баховского наследия, которая связана не с церковной строгостью, а с живой стихией танца, с той энергией, которая позже расцветет в венской классике.
Далее следовали произведения, которые показали контекст баховской эпохи. Прозвучал «Videntes stellam» (Увидев звезду) франко-фламандского композитора XVII века Орландо ди Лассо. В этом пятиголосном мотете позднего Возрождения, повествующем о поклонении волхвов, голоса вступают поочередно, переплетаясь в подражательной манере, создавая ощущение объемного звукового пространства, наполненного благоговейным светом и торжественной радостью.
Затем зрители услышали мадригал Карло Джезуальдо, одного из самых загадочных композиторов своего времени, чья музыка балансирует на грани ренессансной гармонии и экспрессии. А завершило первую часть концерта духовное сочинение на латинский текст 111 псалма, «Beatus Vir» (Блажен муж) Клаудио Монтеверди, где вокальные и струнные партии сплетаются в великолепном сочетании, ставшем впоследствии одной из главных примет барочного стиля.
Второе отделение открыла «La Follia» Вивальди. В основе этого сочинения – старинная португальская мелодия, название которой переводится как «безумие» или «безрассудство». Изначально это был дикий карнавальный танец, который исполняли мужчины, переодетые в женщин, под аккомпанемент кастаньет и шумовых инструментов, и их движения были столь неистовы, что казались одержимостью. Как рассказала Анна Малышева, в XVII веке фолия превратилась в популярную тему для вариаций, своего рода «блюзовый квадрат» той эпохи, на который писали свои сочинения десятки композиторов. Вивальди в своей сонате обуздывает эту дикую энергию строгой формой: имитационная игра двух скрипок превращает камерный ансамбль в подобие бушующего оркестра, а кажущийся хаос ритмов оказывается выстроенным в идеальном порядке – и это сочетание безумия и порядка стало лейтмотивом всего концерта.
Далее прозвучал баховский «Quodlibet» из «Семейных нотных тетрадей» – маленькая шуточная пьеса, предположительно написанная к свадьбе или мальчишнику в кругу семьи, представляет собой попурри из народных песен, здравиц и уличных прибауток с каламбурами и фривольными намеками. В тексте кводлибета обыгрывается, в частности, созвучие слов «Бах» (ручей) и «Бакен» (квашня), представляя жениха, плывущего по ручью в квашне, – юмор, который редко ассоциируется с автором «Страстей по Матфею», но он составляет важную часть его человеческого облика.
Завершило программу одно из самых сложных сочинений Баха – одиннадцатичастный мотет для пяти голосов «Jesu, meine Freude» (Иисус, радость моя), где полифоническая ткань достигает предельной плотности, а хоральные вкрапления создают эффект просветления в самой сердцевине сложнейшей музыкальной конструкции.
Премьера Сергея Левина
Центральным событием вечера стало исполнение фрагментов цикла «Три афоризма Иммануила Канта». Автор, Сергей Левин, – фигура в тверской музыкальной культуре уникальная: композитор, хормейстер, обладатель красивого тенора, создатель и участник мужского вокального ансамбля «АРТэЛЬ», представляющий Тверь на российских и международных сценах. Автор многочисленных аранжировок и сочинений, среди недавних – цикл хоровых произведений по стихам и прозе Николая Квашнина. Архитектор, художник, писатель, после революции Квашнин поселился под Тверью, где организовал для крестьян школу и театр, много вкладывал в просвещение местных жителей.
Сергей Левин откликнулся на просьбу рассказать об истории создания своего последнего, необычного сочинения – цикла на тексты Иммануила Канта. Он был написан по предложению музыканта Михаила Аркадьева для Международного дня философии, впервые исполнен в Калининграде осенью 2025 года. В Твери прозвучали две части из трех – «Zwei Dinge» (Две вещи) и «Die Harmonie» (Гармония), исполнению предшествовала произнесенная со сцены цитата из книги Канта: «Две вещи наполняют ум новым и возрастающим восхищением и трепетом, чем чаще и настойчивее о них думаешь: звездное небо надо мной и нравственный закон внутри меня».
– Мне показалось, эта идея очень интересна в том смысле, что на такие прозаические философские тексты вряд ли кто-то когда-то писал музыку, – рассказывает Левин. – Поэзия – другое дело, даже проза: тот же Свиридов писал фрагменты из «Мертвых душ». Но философская мысль – это совсем другое. И вот как ее воплотить в музыкальную форму, для меня это была интересная задача.
Сфера чистого звучания
Как заметил Сергей Левин, Баха и Канта очень часто ставят рядом как две вершины немецкого духа XVIII века, причем делают это уже больше ста лет. Их многое объединяет – оба создают грандиозные, логически выверенные системы, оба мыслят тотально и доводят свои принципы до предельной последовательности. Левин сознательно выстраивает связь между Бахом и Кантом в пространстве одного произведения, и эта связь имеет не внешний, а сущностный характер: философская мысль здесь воплощается в музыкальных формах, которые восходят к баховской традиции полифонического письма. Левин находит в структурах барочной музыки те принципы, которые позволяют передать не просто эмоцию, а движение мысли.
Первый афоризм Канта о двух вещах, наполняющих душу благоговением, – звездном небе над головой и моральном законе внутри, – композитор решает как непрерывное нарастание: три голоса повторяют слова «zwei Dinge» в разных регистрах, в то время как сопрано поднимается все выше, достигая кульминации на словах о звездном небе, а завершается часть углубленно, затаенно – на словах о законе внутри. Для первой части цикла, написанной на афоризм о творении, которое никогда не заканчивается («Es ist kein Ende»), композитор избирает особую форму.
– Первую фразу я решил воплотить в так называемом бесконечном каноне, – поясняет Левин. – Когда мелодия повторяется в другом голосе, и они могут бесконечно звучать и никогда не заканчиваться. Я сделал этот канон сначала двухголосным, потом трехголосным, потом четырехголосным, а затем завершил его хоралом – попытался передать смысл этой фразы еще и через форму.
Третья же часть, о гармонии, решена как псевдобаховский хорал – прямое стилистическое обращение к Баху, причем хорал звучит дважды: первый раз со словами, второй – с закрытым ртом, когда слова уже не нужны, и остается только музыка, соединяющая немецкую философию и баховскую традицию в единое целое. В этом двойном проведении – сначала явном, потом таинственном, без слов, – проявилось то понимание границ языка, которое роднит кантовскую философию с музыкальным опытом: там, где мысль упирается в предел высказываемого, начинается сфера чистого звучания.
– …Наш мир бесконечен, – сказал, обращаясь к публике после того, как стихли аплодисменты, главный хормейстер Хоровой капеллы Тверской филармонии Максим Перадзе. – И я чрезвычайно благодарен всем вам, что вы разделили с нами ту эпоху, тот стиль давнишний, давно уже забытый. И я рад, что есть ценители этого искусства, и мы для вас постараемся делать это чаще.
