В Тверской картинной галерее открыта персональная выставка Сергея Гавриляченко со странным названием «Бисер жизни. Жизни бисер» (16+). В зале на столике лежат книги, одна из них, «Неизвестный художник» (16+), довольно увесистая, содержит более тридцати статей о Сергее Гавриляченко, в том числе интервью Льва Аннинского, взятое для номера журнала «Родина», посвященного казачеству. Этой же теме много внимания уделяет Виктор Калашников в своей книге «Сергей Гавриляченко» (12+), которую в серии «Мастера живописи» выпустило издательство «Белый город».
Эту книгу надо непременно если не почитать, то хотя бы посмотреть – даже репродукции передают мощь, радость и трагедии батальных сцен. Что особенно удивляет, так это контраст между ними и выставочными работами, небольшими по формату, проникнутыми грустью, сделанными в сдержанной и даже мрачноватой цветовой гамме. Другие сцены, тема, жанр, цвет, и все это с потрясающим мастерством создает один и тот же человек – народный художник России живой классик Сергей Гавриляченко. Секретарь Союза художников России, профессор Суриковского института и ВГИКа, автор сотен статей, учебников и монографий, теоретик искусства.
Мастер владеет всеми жанрами живописи, но работы его, наверное, надо оценивать в категории темы. Об этом мы поговорим с художником. Почему он так назвал свою выставку? Язык и тему картин так кардинально меняют события, которые происходят в его жизни в разные ее периоды?
– Темы, действительно, связаны с разными периодами жизни, – говорит Сергей Александрович. – Я учился в Ростове на художественно-графическом факультете пединститута и был тогда закоренелым авангардистом. Пластов был для меня никто. Теперь начинаешь видеть в его картинах смыслы русской жизни. А тогда все меня влекло, все интересовало. Многое перечитал, но не знал, что есть русская литература, русская культура. В Москве произошли сильные изменения в сознании: с удивлением узнал, что есть великий русский историк Сергей Михайлович Соловьев, что существует школа Венецианова и его учеников и вообще русское искусство.
Я учился и рос на Дону, знал, что есть казачество и Шолохов, но его книги тогда еще не читал. К концу обучения в Суриковском институте приобрел книгу Азадовского, великого нашего пушкиниста, открыл в «Букинисте» и первое, что прочел, были строки адмирала Шишкова о том, что у национального единения три источника – это литургия, историческое предание и народное слово. Ну, с верой у меня непонятно, историю не очень знал, и я заинтересовался тем, что в просторечии мы называем фольклором.
Казачьи проводы
Стал изучать казачьи песни, не зная их подлинного звучания, по сборнику академического издания «Русские исторические песни» (16+). Меня трогали казачьи сюжеты – проводы, битва, гибель, неоплаканное тело, тем более они связаны с судьбой моей мамы, которая так и не узнала, где кости ее первого мужа, что до конца жизни ее мучило и волновало. Оканчивая институт, услышал «Казачий круг», только формировавшийся тогда, на мой взгляд, выдающийся ансамбль. Почувствовав мой интерес, музыканты просили меня расшифровывать материалы, который привозили из экспедиций. Были встречи с писателями, священниками, разными людьми из общественных организаций и издательств – вокруг меня создалась напряженная, менявшая сознание среда.
После института меня оставили преподавать. Первое, что написал, были две композиции, «Казачьи проводы» и «Постриги», которые стали основанием для многочисленных вариаций на эти темы. Я иллюстрировал достаточно много книг, но соглашался только в том случае, если есть казачество, кони. Мои работы публиковались в книгах без всякого упоминания автора и в России, и за рубежом. Это для меня было высшее удовольствие и награда. Когда ни одна книга о казачестве без меня не обходится и никто не знает, кто я такой, и крайне удивляется, что это не давно умерший классик и автор еще жив, – в этом есть особая сладость братской могилы. О том, что для художника честь раствориться в анонимном начале, писал Алексей Федорович Лосев, выходец из донских казаков.
Современная тема
Меня мучило, что нет современной темы. И случайно, никогда раньше не думая об этом, стал рисовать обнаженную натуру. На моих работах стал появляться знак «18+», что я считаю признаком нарастания фундаментализации сознания, одной из бед нашего времени. Мои книги впору подписывать знаком «65+», чтобы было понятно, что танатоса больше, чем эроса. Есть такие рубежи, на которых надо попытаться выстоять. Статью «Оправдание естества», которую я писал, чтобы оборонить искусство от фундаменталистских нападок, даже «Юный художник» опубликовал. А то ведь уже были идеи у зала Рембрандта в Эрмитаже поставить «18+», потому что там «Даная» и «Вирсавия».
Старые рамы
Еще один источник тем для моих нынешних работ – старые рамы. Была у меня одна, середины XIX века (я ценю только ампирные), я все мучился, что можно в нее написать. Я пишу долго, некоторые работы переписываю годами – так при маленьких размерах рамы из бессмыслицы начинает появляться некоторое словесное дополнение, нарративное применение. Я даже выставку хотел так назвать: «Старые рамы».
Рама, как носительница памяти, созвучна жизни тихих маленьких людей гоголевского типа и той эпохи: ассоциация из предшествующей культуры, что-то увиденное подсказывает, что в эту раму может лечь.
На открытии выставки мы шутили, что выдержать алый цвет стен этого зала могут только рамы в старом золоте. Я люблю цветные стены, в русских усадьбах всегда были цветные интерьеры, это не Петербург с его регулярной тонировкой.
Москва и Петербург
Это моя любимая тема. Петербург воспитан Эрмитажем и дворцами, поэтому и картины огромные. А Москву воспитывают камерные работы, которые писались для особняков, полутемных, со свечным освещением.
Меня изменили Москва, Сорока, Венецианов. Студентом ездил на электричке в город Калинин, чтобы только посмотреть работы Сороки. Центральная Россия, Тверь – особое место, царство тонкой колористической живописи.
Дивное мешево красок
Что влияет на выбор темы? Знаете, свободный дух парит где хочет. А потом я люблю алхимию красок… Краплак, виридоновая краска – у меня накопилось много этих тюбиков. Жаль, пропадают, но как же их использовать? Задумываешься над цветовой партитурой. Зрителям кажется, что я занимаюсь сюжетом, а на самом деле – тем, что Суриков называл «дивное мешево красок».
Начинаешь грубыми толстенными слоями, но в ходе работы они становятся полированными. Как говорил выдающийся учитель всех художников Павел Чистяков, по задаче и прием. Изменилась задача, связанная с донским степным пленэром, возникли интерьерные мотивы. Была бы моя воля, не ездил бы никуда, сидел бы в мастерской, откуда этот бисер жизни, каморка жизни, сундучок жизни. Но, поскольку я ежегодно становлюсь председателем государственных экзаменационных комиссий многих учебных заведений, приходится ездить по стране.
Меняется набор любимых или почитаемых на данный момент художников, писателей. Я не выпускал из кармана томик Тютчева и Рубцова, я по-прежнему их люблю, но в кармане уже другая книга может оказаться. Когда прочитал «Пирамиду» Леонова, не мог понять, как жил без этой книги. Она изменила меня на несколько лет. Под каждую тему свой язык. Когда пишешь казачество, идешь от живописи XIX века, а еще раньше писал много парсун. Потом захотелось правды земли, и сразу изменилась стилистика. Двадцать лет было занято казачеством. Сейчас заканчиваю книгу о Сурикове, там будет тема разбоя и покаяния как основного нерва русской жизни.
Родительский день
Меня называют ироничным художником. Наверное, это так, когда говоришь о себе. Но у меня есть самое серьезное: если от меня что-то сохранится, так это то, что я называю «Родительский день». И здесь не до шуток.
Я родился на Дону в Шахтах, город этот не казачий – промышленный. Папа возил на хутора к тетушкам, я видел белые хаты, земляные полы, не мог понять этот суржик. Теперь вспоминаешь как некий идеализированный сон.
Картина «Возвращение блудного сына» – из родительского цикла. Мамы нет, а я приезжаю в Шахты к нашему дому, он в конструктивистском стиле, в центре города, вижу сараюшки, которые с папой строил. Приезжаю туда, где меня никто не помнит, но куда меня непреодолимо влечет.
Бедный, бедный Евгений
На этой картине я написал себя. Она называется «Бедный, бедный Евгений». Петербург, великолепная набережная, напротив, перед Петропавловской крепостью, – затоптанный пляж. Я вспомнил сошедшего с ума Евгения, домик на Охте.
«Бедный, бедный Павел» – последние слова императора, которые он сказал, когда проходил в опочивальню мимо зеркала. Эти слова всесильного монарха, остро ощутившего свою бренность, – предчувствие смерти. Тема маленького человека, открытого Пушкиным, проявляется не только в «Повестях Белкина» (12+), но и в «Медном всаднике» (12+). Но у Пушкина еще есть героическое преодоление, а у Гоголя – невыносимая скука. Желание хоть как то вырваться из тоски присутствует в русской культуре.
Есть темы, которые за весь день не выговоришь.
Авангардизм, увлечение немецким экспрессионизмом, казачья тема. Жена моя была лучшим дишкантом в казачьих хорах – это и свело с ума. С десятого года у меня появился русский жанр, камерный, предельно интимный, это Тютчев, Пушкин, Аполлон Григорьев, Гоголь, ранний Достоевский.
Что-то находил у голландцев, которые меня влекут.
Трагическая судьба Сороки, и не только личная: осталось всего двадцать с небольших работ, и каждая из них меня переворачивает.
Русский малый
Вы спрашиваете, откуда название выставки. Она должна была называться «Русский малый». В юности я любил сборник Алоизиюса Бертрана, рано умершего француза-нищеброда, создателя жанра стихов в прозе, неприкаянных наблюдений…
Имею забавную мечту – создать общество русских малых. Там будут русские сердцеведы: Федотов, Соломаткин, Перов – они делали не сатирические заметки, они писали про хаос жизни, цивилизационную скуку, про маленького никчемного человека, без которого трудно представить русскую жизнь. Без мармеладовых, башмачниковых нет русской культуры.
