В первые минуты бываешь ошеломлен бездарностью и фальшью всего, и актеров и текста, и так на самом лучшем спектакле. Эта фраза из записных книжек Ильи Ильфа вспомнилась потому, что бывают, к счастью, спектакли, с первых минут потрясающие талантом и искренностью постановщиков и актеров. Как это произошло на премьере тверского «Гамлета»(16+).
Мне понравилось все с самого начала. Картина сложной и красивой конструкции – сплошной металл, за исключением свисающих с лестницы веревочных канатов. Строгость и сдержанность – в цвете, ритм в геометрии пересекающихся вертикальных и горизонтальных линий и в звуках, почти осязаемых.
Их создают два человека, Розенкранц и Гильденстерн, которые сидят в глубине этой махины и играют на барабане, гонге и флейте. К дуэту, по мере усиления накала страстей и нарастания смертоубийственного действия, присоединяются новые исполнители, Офелия, Полоний, Лаэрт и другие. Они органично вливаются в ансамбль, так же непринужденно и сосредоточенно делают классную музыку.
Оркестр мертвецов
Музыка звучит на протяжении почти трех часов, пока идет спектакль, с появлением новых персонажей усложняется. Начинает немного отрешенно кахон – барабан в форме ящика, на котором отбивают ритм, чаще всего его можно видеть на выступлениях уличных музыкантов. Потом к нему добавляются металлические ханг, треугольник, тарелка, разные перкуссионные инструменты.
А что эти двое, на тот момент еще живые, раньше других стали отбивать ритм, так это отсылка к известному фильму, поставленному по пьесе «Розенкранц и Гильденстерн мертвы»(16+) – в день премьеры, 29 ноября, ее автор Том Стоппард умер и сейчас играет на кахоне в лучшем из миров.
Прекрасную музыку играет и Призрак отца Гамлета, явившийся в виде фигуры с саксофоном на верхней площадке конструкции. Там же, тоже с саксофоном, появляется он во время беседы Гамлета с Гертрудой и в финале, когда маленький оркестрик мертвецов полностью укомплектован.
Муки совести
При том, что пьеса считается одной из самых сложных в мировой драматургии, в этом спектакле, на удивление, все было точно и понятно. Наверное, благодаря ясности и выверенности режиссерской мысли и точности актерских работ, их стопроцентному попаданию в роль: каждый был на своем месте, и вместе они создавали прекрасный ансамбль.
Образы героев пьесы стали полнее и ярче, например, сцены, очень чувственные, где действуют Король и Королева, показали характер отношений этих персонажей. У них страсть, и дело не только во власти, которой добивался Клавдий и ради которой пошел на братоубийство, – больше чем корона ему нужна была Гертруда. Об этом у Мандельштама: «Когда бы не Елена, что Троя вам одна, ахейские мужи?». Клавдий, как и Гамлет, мучается тем, что обагрил свои руки кровью («Мой грех смердит до самых до небес»), молится. И неожиданно для зрителей предстает в другом свете – человеком сложным, любящим и страдающим. Понятнее стали и резкие нападки Гамлета на мать, в которых одинаково сильно проявляются его ненависть, его любовь и ревность.
Быть или не быть?
По-новому увидели мы и Офелию – прелестная, молчаливая, она произносит монолог, который всегда принадлежал Гамлету, «Быть или не быть». Ведь это и ее мысли, и ее мучает вопрос, какие сны в том страшном сне приснятся. И в третий раз, под занавес, эти же слова со слезами на глазах и страстью в голосе выкрикивает Горацио. И его убивает мысль, что в бесплодье умственного тупика решимость вянет, как цветок. И последние, главные слова спектакля говорит Горацио: «Быть или не быть – вот в чем вопрос».
Трижды звучит со сцены этот монолог, два последних – в переводе Пастернака. Возможно, уместно сравнение «Гамлета» с Библией, первый перевод которой был создан в позапрошлом веке и за эти годы сделавшийся настолько привычным, что попытки нового перевода на современный русский язык встречают понятное сопротивление: то, что было, даже устаревшее, поначалу всегда сильнее нового, даже если оно точнее и правильнее.
Один из последних переводов пьесы «Гамлет» – а их в России десятки – Андрея Чернова, считается ближе к тексту Шекспира, чем известный и любимый пастернаковский. Вот для сравнения два образца, у Чернова он, более жесткий и точный, звучит так: «Так быть или не быть?.. Ну и вопрос!.. Способен разум противостоять пращам и стрелам спятившей фортуны».
Как все!
И хотя в нашем театре использовали пьесу в переводе Чернова, двум героям, Офелии и Горацио, и это удивительно, режиссер предложил прочитать монолог в классическом пастернаковском варианте: «Быть или не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье».
Как нет в первой картине стражников и их рассказов о призраке, так в финале не появляется Фортинбрас – действие закольцовывается этим «Быть или не быть». Задал тон Гамлет, собственно, с этих слов действие и началось. Сидя на краю сцены и свесив ноги в зал, он читает стихотворение Высоцкого «Мой Гамлет»: «Я бился над словами «быть, не быть», как над неразрешимою дилеммой… В непрочный сплав меня спаяли дни – едва застыв, он начал расползаться. Я пролил кровь, как все. И, как они, я не сумел от мести отказаться».
Как все! Это кажется главным. Режиссер, не уравнивая героев в трагическом выборе, подчеркивает универсальность главного вопроса, делая его одновременно личным для каждого персонажа и вечным для зрителя.
***
Над спектаклем работали: режиссер–постановщик – Александр Павлишин, художник–постановщик и художник по костюмам – Мария Утробина (Москва), художник по свету – Евгений Виноградов (Москва).
