Рассказ-быль
У нас все в семье спокойные, рассудительные, уравновешенные, сдержанные. Один я какойто не такой. Борьба, бокс, потасовки киношные – я весь там, на кресле кручусь, верчусь, рукаминогами непроизвольно размахиваю. Домашние меня с опаской обходят, отодвигаются. Ну не могу удержаться! И что же это со мной? Многие годы близкие меня воспитывали, ругали, а что толку.
Однажды родители случайно стали вспоминать, как они праздновали Победу 1945 года в Калинине, в здании, где теперь Дом учителя. И чтото меня толкнуло.
– Мама, – спрашиваю, – а в Доме учителя была широкая лестница?
– Да, была, а ты откуда знаешь?
– А…а! Теперь я знаю, откуда у меня эта воинственность.
В течение нескольких вечероввоспоминаний были восстановлены события 1945 года.
Первый праздник Победы отмечали не как сейчас 9 мая, а 24 июня – в день парада Победы на Красной площади. Родители в это время жили под Ржевом, на военном аэродроме. На праздник приехали в Калинин. В Доме учителя собрался народ отовсюду. Было там много оказавшихся в Калинине офицеров всех родов войск со своими женами. Отец тогда служил в смерше, мать была беременна. На праздник из Москвы был приглашен оркестр под управлением Микояна. Брата того самого Анастаса Ивановича Микояна – довоенного наркома внешней торговли, а во время войны председателя комитета продовольственновещевого снабжения Красной Армии.
Начальником моего отца был В.В. Федорчук (после Андропова он на некоторое время стал председателем КГБ СССР). Это был человек жесткий, принципиальный, с цельным характером и твердыми убеждениями честного служаки. Когда Федорчука поставили во главе КГБ, отец и мать узнали его по фотографии, а мы отца донимали: «Пошли поздравление!», но он так скромно и промолчал.
Так вот, у Федорчука была жена редкой красоты, мать с восхищением о ней говорила, а отец молча и задумчиво слушал и покачивал ногой, видно, и он не мог избежать ее обаяния. Когда подрастет внук, мы обязательно съездим в Москву и зайдем в музей КГБ, может быть, там есть ее фотография.
Праздник начался днем. Мать была беременна мной на девятом месяце, но не могла не пойти. Праздновали на втором этаже в большом зале. Всё было, как положено: всеобщие здравицы, выпивка, песни, танцы под духовой оркестр. И вдруг Микоянмузыкант начал бесцеремонно с армянской настойчивостью ухаживать за женой Федорчука. Шум, скандал быстро переросли в драку. Музыканты побросали свои инструменты и вступились за Микояна, а офицерысмершевцы – за Федорчука. Образовалась кучка дерущихся. Окружающие офицеры пытались прекратить драку: кричали, стреляли вверх. Эти пули, наверное, до сих пор сидят в потолке второго этажа. Но что эти пистолетные пукалки для людей, побывавших не раз под снарядами и бомбами? Вложив пистолеты в кобуру, офицеры начали растаскивать дерущихся, но, получив в ответ тычки и удары, сами ввязались в драку. Кучка стремительно увеличивалась, и тогда их всех начали выталкивать к выходу на широкую лестницу. Мне почемуто она представляется железной, как в коняевском техникуме, а сейчас она какаято не такая. Не мог же я перепутать. Дерущийся комок людей кубарем скатывался по гудящей с чугунными узорчатыми ступенями лестнице по всем пролетам почти до первого этажа. Внизу комок распадался, но наверху возникала новая кучка дерущихся. С первого этажа, снизу, военные, помогая друг другу подняться, потирая бока, бежали наверх додраться. Лестница гудела от сапог. Дрались все: лейтенанты били полковников, полковники били лейтенантов. Били командиры подчиненных, подчиненные командиров. Мой отец активно участвовал в драке. Мать рассказывала, что я, до сих пор дремавший в ней, вдруг стал дергаться и колотить руками и ногами. Мне представляется, что я всеми силами старался помочь отцу: «Бей его в дыхалку! Подножку ему, подножку! Рви гимнастерку, мамка новые пуговицы пришьет! Па…апка, майоришка сзади! Бей его локтем с разворотом! У…ра! Смерш так просто не возьмешь, не то видали».
Это была драка без злобы, без крови. Люди войны ценили свои и чужие жизни. Это была драка радости, молодой удали, азарта, озорства. В нее вступали, чтобы снять напряжение четырех военных лет и еще раз порадоваться Победе. Это были выжившие, закаленные, энергичные, молодые люди двадцатитридцати лет. Стариков там почти не было, их война убивала в первую очередь. Та молодежь свято соблюдала кодекс чести драчунов: лежачего не бьют, бьют до первой крови и т.д.
Мать с трудом увела нас обоих с места драки, опасаясь за отца и за меня – что я выпрыгну и ввяжусь в драку. Так она и вела нас, уворачиваясь от дерущихся, оберегая меня и держа отца за руки. Мы ушли домой, не додравшись. Дома у отца обнаружилось несколько синяков на боках. На следующий день собрались там же пить «мировую», но уже без жен. Мать отца не пустила. А через 24 дня, 18 июля, родился во Ржеве я, но это уже другая история.
Очевидно, с тех пор это чувство недодравшегося преследует меня всю жизнь. Я не люблю порожденные властью денег кровожадные драки, убийства и выключаю телевизор. Соревнования по борьбе, классическому боксу и беззлобные, веселые драки Джеки Чана с его добродушной улыбкой восторгают меня, и я всеми частями тела участвую в них, такое уж у меня военное наследие.
Викторий Девяткин
