Опыты в познании себя

Врачебная тайна в стихах Максима Страхова

Писать верлибром в консервативной Твери – роскошь. Роскошь, помноженная на вполне вероятное непонимание, протест, отторжение. А потому стоит ли удивляться, что авторов, выбирающих свободную форму, сравнительно немного. И стоит ли радоваться их приходу? Стоит. Имена Владимира Крусса, Георгия Степанченко, Ефима Беренштейна некоторым образом легитимизируют сам этот творческий метод (наконец­то!). Теперь к этому ряду (впрочем, неполному) стоит добавить имя Максима Страхова, выпустившего сборник «строк разной длины» под названием «Опыты»*.

Максим Страхов – сердечно­сосудистый хирург, преподаватель Тверской государственной медицинской академии. И поэт. К верлибру пришел не сразу. Начинал, как водится, с силлаботоники, но разве можно оставаться в этом выдержанном и выстроенном, строгом пространстве, когда сердце (твое!) чутко реагирует на чужую боль, когда одно неловкое движение, и сердце (человека, доверившего жизнь!) может остановиться. Тогда и развивается это чутье врача, когда ощущаешь запах приближающейся смерти:

 У смерти есть запах…

 Но чувствуют его

 единицы…

с концовкой­приговором:

Может быть,

напрасно

соседка по даче

баба Марфа

так убивается,

что вчера

майским морозом

у неё погибло

два цветущих

сливовых дерева?

Врач – он чувствует. Но, ощущая смерть и жизнь, разве не выстраивается собственный (во всяком случае, «учуянный») некрополь? Разве каждое такое сливовое дерево не добавляет тяжести на сердце; каждое неспасение – обиды на собственное бессилие. Впрочем, обида – «парализованная старуха», уверяет Максим Страхов. Медицинская метафора, активно им используемая, не переворачивает представления о сути вещей (как это, например, делает метафора Павича), но добавляет оттенок объекту или явлению. Так вот и у смерти появляется сливовый «привкус», и судьба ржавеет, застряв между стрелками остановившихся часов…

Итак, Максим Страхов выбирает для себя именно такой способ высказывания, в котором познание окружающего мира происходит посредством детали, параллельно с изучением себя. В этом тоже есть что­то медицинское. Отмечая для себя какое­то несоответствие, сбой, сдвиг, деформацию, произошедшие в реальном мире, он проецирует их на себя и таким образом корректирует свое пространство, разрывая шаблоны и преломляя поведенческие векторы.

Зачастую это построено на явном или скрытом парадоксе. Так, к примеру, о выборе медицинской профессии Страхов говорит посредством метафоры: «Вчера впервые / пошёл топить / Муськиных котят. / Не смог! / Сегодня утром / решил поступать / в медицинский». Это текст­парадокс, в котором опровергается устойчивый штамп о врачебной отстраненности, целого пласта культурной инерции, связанного с медицинской этикой и (бес)принципностью. В простых словах кроется мощный импульс – милосердие, ответственность за жизнь другого (даже котят!). То есть парадокс о страхе перед чужой смертью (кажется, мы настолько огрубели, что не воспринимаем утопление котенка как убийство!) накрепко переплетается с очеловеченным представлением о справедливости, медицинской ответственностью за все живое, в которой смерть – лишь вынужденность бытия.

Медицинская тема – не единственная в «Опытах». Стихотворения о личных взаимоотношениях, окружающем не­медицинском пространстве (при этом профессия врача довлеет, являясь ключевой – или самой яркой). Но поэтическая механика сходна. Главенствует деталь или – наблюдение. В нарративе – ситуация, после которой следует вывод, умозаключение, зачастую, как мы говорили, метафорическое. Та же самая судьба, застрявшая между стрелок давно не ходящих часов, подвигает протагониста обездвижить и наручные часы, фиксируя собственную сломавшуюся судьбу:

Старинные часы

показывают два.

Уже который час,

день и год подряд…

Лучшие мастера

не могли восстановить

давным­давно сломавшийся

механизм.

Быть может, чья­то судьба

застряла между

заржавевшими стрелками,

отказавшись

от продолжения?..

В без четверти десять ты

ушла навсегда.

Вытаскиваю батарейку

из подаренных тобой

японских наручных часов.

Осмысление себя происходит параллельно – и в «профессиональных» текстах, и в любовной лирике, и в ироничной.

Последняя, в общем­то, не просто дань моде, а еще один способ познания, и тоже, в некоторой степени, «медицинский». Ибо ироничный взгляд на мир камуфлирует обостренное восприятие (если, конечно, не несет в себе задачу разрушения шаблонов и скрытую насмешку, что в нашей поэзии – вспомним того же Тимура Кибирова – происходило не раз). А человек, врач, не сумевший утопить котят, априори воспринимает окружающий мир болезненнее многих и чужую боль – как свою, чему немало подтверждений в тексте. Впрочем, мы говорим об иронии.

Вчера утром проснулся

В одной постели

с Диной Крупской.

Сегодняшнюю ночь

Провел сразу с тремя –

Олесей Николаевой и

Двумя Верами –

Павловой и Полозковой.

Страшно представить,

что будет дальше,

Ведь на полке стоят

нечитанными

Ковальджи, Кибиров,

Пеленягрэ и Кенжеев…

Язык Максима Страхова достаточно скуп (не беден!), и это тоже осознанный ход. Те же самые образы, те же самые темы можно было бы подать цветасто, найти броские и нарочито яркие метафоры. Но тогда стихотворения лишились бы своеобычного обаяния, повествовательной доверительности, образов, возникающих не на бумаге, а в читательском сознании. Это в сегодняшнем мире постеров и слоганов представляется достаточно важным. Как сказал Владлен Кокин о поэзии Максима Страхова: «Мысль заработала, а это уже встреча с поэтом!» И мысль эта не изобразительного толка, а нравственного. Тоже, в какой­то мере, опыт.

Владимир КОРКУНОВ,

член Российского Союза профессиональных литераторов

 

*Максим Страхов. Опыты. Предисловие Надежды Веселовой. Тверь: ГЕРС, 2011.