Старец Арсений из Витожетки

Есть такое место в Пеновском районе – Витожетка (иногда читают «Ветажетка», «Ветожетка» и т.п. – строгого написания не устоялось). Место это всегда числилось глухим, в здешний храм священники ехали без энтузиазма, прихожан было мало, доходы были низкими. И, однако, в этих условиях в Витожетке (мне привычнее писать так) живет старенький священник, который служит там подряд… тридцать четыре года!

Он живет в ветхом церковном домике с вспучившимися половицами и погнившими рамами, когда-то считавшимся почти элитным жильем в сельской местности, но с тех пор видавшим виды. Кроме этого домика в глубине сада есть еще несколько строений: деревянная часовня, сараи, один из которых носит название «келья» и который действительно является кельей (размер его полезной площади около трех квадратных метров, примерно полтора метра на метр с небольшим). Сам отец Арсений (Медников) – его зовут именно так (он монах, игумен) затворялся в нем в былые годы иногда на месяцы. Рядом в окрестных домиках постоянно живут несколько прихожан. Почти все они приезжие: последнюю старую церковницу, происходившую из этих мест, схоронили полтора месяца назад. «Ушла деревня», – сказал игумен Арсений на свежей могиле.

Но это не совсем так. Еще есть он сам.

Понимаю, что нецерковным людям мало понятны вздохи и восторги по поводу такого явления, как православное старчество, а тверским церковникам игумен Арсений известен, хотя больше по слухам. Но скажу так: если монашество все еще существует в наш развратный век, то отец Арсений – его представитель.

Постараюсь его описать. Итак, это маленький, почти совсем высохший старичок с редеющей седенькой бородкой. Он очень плохо видит, уже не может читать и служит в храме по памяти. Но память у него сохранилась великолепно. Он умен, начитан (в том числе в классической литературе), очень неплохой психолог. Иногда может быть резок и даже слишком резок. Но, признаюсь, ни разу за все время нашего с ним знакомства не видел его таковым. Напротив, я мало знал людей, столь внимательных и деликатных. Говорят, это далось ему далеко не сразу, он прошел тяжелые искушения и борения. Но результат… вот результат удивительный! Человек в этом возрасте несет на себе отпечаток прожитой жизни. Игумен Арсений красив, как красивы старцы, как мы с вами в его возрасте красивы, увы, не будем.

Он берет старое церковное кадило и старательно его разжигает уже вслепую, чувствуя кончиками пальцев горячее тепло зажженной свечи. Служит тщательно, не опуская и не торопясь, отчего, бывает, что и очень подолгу. Его старый подрясник стирается прихожанками, конечно, но число дыр в нем уже слишком велико, чтобы починить их все. Еще у него есть суковатый посох, необходимый почти слепому старцу при ходьбе за пределами ограды храма. В прошлую зиму сам ходил в лес за дровами. Как ему удавалось?

Однажды лет несколько назад в этом довольно экзотическом виде его встретили шедшего по дороге в Тверь (ему все равно – пешком или на машине перемещаться, но Господь как-то не покидает его, доставляя при необходимости куда надо почти чудесным образом). Так вот, он шел к областной власти просить земли для прихода. Ему не нужна земля, но рядом с Витожеткой прекрасный сосновый бор, а приходу когда-то принадлежало свыше шестисот десятин леса. Сейчас не надо шестьсот, но хотя бы немного: потому что хотят рубить, а очень жалко, лес красивый, в нем хорошо молиться. Говорят, он до власти дошел, но на него посмотрели как на сумасшедшего.

Я беседовал с Арсением о советской истории прихода Витожетки, спрашивая о тех церковниках, которые все уже в мире ином. Он толково отвечал, потом я попросил показать их могилки. Уже в пути озадачился: он же слепой, он не увидит. На старом кладбище оградки лепились одна к другой, сухая трава и ветки местами делали дорогу вовсе непролазной. Но Арсений, казалось, ничего этого не чувствовал. Рука его мягко прошла по старой ограде: «Пелагея Румянцева», – сказал он, обернувшись. Заброшенный крест, и на нем почти стертое фото церковной старосты 1950-х годов. Он точно не видит, но находит правильно. Еще несколько кульбитов по кучам мусора. Сваренный дешевый крест, заросший травой почти в рост человека: «Иван Вишняков». На фото – благородное лицо церковного старосты 1970-х, так и не вступившего в свое время в колхоз. «Крыловы, – говорит он дальше, – а здесь Романовы, посмотрите, чтицы нашей должен быть второй крест». Так, верно. И далее, и далее… Этот храм и это кладбище он знает буквально кончиками пальцев.

Здесь, на погосте, есть и древняя история, и если могилы бабушек еще блюдут (или, чаще, не блюдут) родственники, то могилы Андрея и Павла Корбутовских – строителей храма, героев Бородинской битвы 1812 года – соблюдаются приходом, то есть – игуменом Арсением.

Отец Арсений не является и, дай Бог, никогда не будет объектом церковного явления, которое иногда процветает и называется: принятие старцем групп паломников. Паломников он сейчас не принимает, никого «маслицем» не помазывает и не причащает (поскольку все мы смотрим телевизор и многие – Интернет и все мы пользуемся мобильными телефонами, что для него – грех). Современных форм церковности тщательно избегает, прессу не любит. Ему не интересно «социальное служение» церкви, он не бегает по тюрьмам и детским домам, не освящает автомашины и офисы. Но я не видел человека в Пеновском, Андреапольском, Осташковском или Селижаровском районах, кто отозвался бы о нем плохо. Напротив, при этом имени люди начинают улыбаться, «оттаивать» и спрашивать участливо: «Как он, жив, ничего?» И выясняется, что он за тридцать с лишним лет «ничего» никому вроде и не сделал, крышу не покрыл, машину не починил. Кого-то даже и пожурил, кому-то сказал прямо, что о нем думает, просто по совести. При нем трудно находиться постоянно, и он явно не склонен чрезмерно допускать к себе. А вот – любят его, и его церковь, и чрез это – православную веру.

И почему этот домик, среди разросшихся яблонь и слив, за старинными, двухвековыми липами, так притягивает к себе? Словно в нем и его обитателе заключена такая сокровенная правда о Церкви, о России, о нас всех, которую, увы, больше нигде (по крайней мере, в нашей области) нам уже не узнать…

Илья СЕРГЕЕВ