Десять лет назад Евгений Зимин, санкт-петербургский режиссер, поставил на нашей сцене спектакль «Завтра была война»(12+), до сих пор собирающий полные залы. И вот еще одна его премьера, и тоже к юбилею Победы, «Седьмая симфония»(12+), созданная по книге Тамары Цинберг.
Кто-то подумает, что речь идет о знаменитой Седьмой симфонии Шостаковича, Ленинградской, созданной в 1941 году. Но здесь по радио в осажденном Ленинграде звучит написанная в минорной тональности вторая часть Седьмой симфонии Бетховена. А в финале, когда блокада уже прорвана, герои спектакля слушают ее мажорную часть. Это симфония «ля мажор», говорят они, все плохое закончилась, отныне будет только хорошее.
Важно отметить, что спектакль ставился не специально к юбилею. Режиссер считает, что память не должна уходить и поддерживать ее надо не только в дни юбилейных торжеств. Одну из своих работ, «Эшелон» Рощина, Евгений Зимин выпустил на Сахалине в Чехов-центре два года назад, совсем не к дате. Он вошел в «Золотой фонд театральных постановок России», которые Союз театральных деятелей объявил национальным достоянием российского театра.
Тамара Цинберг – блокадница, и это очень ощущается в ее интересной, написанной хорошим языком повести по нелакированности и при этом отсутствии натуралистичных деталей. Евгений Зимин сам писал инсценировку, для него это не первый спектакль о блокаде. Его «Дети войны и победы» поставлены по подлинным дневникам детей блокады. Одна актриса, сама блокадница, выходит на сцену с двадцатиминутным монологом, рассказывая, как пережила то страшное время.
ОТГОЛОСКИ БЛОКАДЫ
К этой теме он всегда возвращается и не может не обращаться: он и все его близкие родились в Ленинграде. Папа – в 1938 году, а мама – 18 июня 1941 года, первую блокадную зиму оба провели в Ленинграде.
Бабушка родом из Хельсинки, приехала в Ленинград в 1918 году. Здесь вышла замуж, родила детей. Поначалу она не хотела эвакуироваться: ее муж с начала войны воевал рядом, на Ленинградском фронте, была надежда иногда видеться. А еще ей выделили кусочек земли, где она разводила огород, сажала репу.
– Бабушка рассказывала мне страшные вещи, – вспоминает Евгений Зимин. – Когда началась блокада, в одну комнату переселились она с двумя детьми, ее сестра с сыном, другие родственники: вскладчину было легче выжить. Папе было три года, но он помнил, что после того, как пайку поделят, право на то, чтобы сгрести со стола крошки, передавалось по очереди. От селедки, которую давно съели, оставалась голова. Бабушка положила ее в банку с водой, а когда все садились за стол, каждый по очереди эту селедочную голову облизывал, потом ее убирали в банку. Это было осенью 41-го, а эвакуировались они в мае 42-го. Бабушку с детьми посадили в эшелон, довезли до Ладожского озера, на корабле переправили на другой берег. Потом они долго ехали до Башкирии в товарном вагоне.
Мама родилась за четыре дня до начала войны. К этому моменту у ее мамы, бабушки Евгения Зимина, было уже четыре ребенка. Их отец сразу ушел в армию, воевал тоже на Ленинградском фронте. Бабушка потом рассказывала, до какой степени истощения доходили все они. Как она смогла выходить новорожденного ребенка и других малышей, как им удалось выстоять в ту блокадную зиму, понять невозможно. Но все они выжили и летом эвакуировались к родне под Рязань.
Тема блокады близка Евгению Зимину еще и потому, что Петербург пропитан воспоминаниями о тех годах. Война – часть его кода. Об этом всегда знали и не стеснялись говорить, и потом, уточняет Евгений, я советский ребенок. Когда мы прощались со своим пионерским галстуком, на Пискаревском кладбище повязывали их на березке. Мы оставались одни на даче с бабушкой, и она вечерами рассказывала о том времени. Эта тема была всегда с нами, никогда не отпускала.
– Все наши близкие родственники выжили, – рассказывает Евгений Зимин. – Нам очень повезло. Особенно понимаешь свое счастье, когда знаешь число погибших. Когда читаешь страшные дневники детей, где один мальчик пишет о трупах, которые лежат в комнате… Есть в дневниках трогательные истории о том, как девочке подарили несколько конфет. Она хочет их сохранить, чтобы вместе со всеми отпраздновать свой день рождения. А на следующий день ругает себя ужасно: не смогла удержаться, все съела.
ГЛАВНОЕ, ЧТОБЫ ВСЕ В РАДОСТЬ
– Меня и Тверской ТЮЗ связывают тесные творческие и дружеские связи, – говорит Евгений Зимин. – Прошло десять лет, но мы продолжаем общаться. Мне дороги эти люди. И они мне доверяют. Самое важное, если есть сотворчество, когда ты не только постановщик, но играешь в команде. В нее входят артисты, художники, бутафоры, декораторы, звукооператоры, композитор, художник по свету, пошивочный цех, реквизиторы, монтировщики, осветители. Когда команда складывается, получается результат. Главное, чтобы все было в радость, даже когда берешь тяжелую военную тему.
Когда готовили спектакль, мы очень много друг с другом говорили, смотрели литературу. Был общий чат, куда артисты скидывали интересный материал. Невозможно делать на ровном месте: чтобы четко понимать, что играешь, надо войти в тему, взрастить в себе чувство единения со своими героями.
Да, этот спектакль не о блокаде, считает режиссер. Блокада – условие, обстоятельство, в котором оказались эти люди. Мы следим за их судьбой, для нас важна человеческая история – взросления, мужественных и милосердных поступков. Эмоции цепляют, когда можно провести аналогию с собой, когда смотрим на них и думаем, а как бы я поступил. И когда в этих поступках узнаешь себя. И здесь не так важно, что сейчас другая эпоха: людьми во все времена владеют одни и те же чувства, они так же стремятся к счастью, любви и миру.
– Что будет через несколько лет? Будут ли люди знать о том, как жили во время войны и воевали, как страдали и, не теряя человеческого достоинства, умирали? Или все уйдет вместе с теми, кто слышал их рассказы? Чтобы это не забылось, надо говорить об этом на языке, который людей эмоционально цепляет. Мы пытаемся это делать.
«…Петербург, я еще не хочу умирать. У меня еще есть адреса, по которым найду мертвецов голоса», – с этих мандельштамовских строк начинает свое повествование рассказчик – актер Александр Романов. Ему удалось найти точную интонацию, чтобы безошибочно – без пафоса, сентиментальности, избыточных эмоций, рассказывать удивительную историю, где соседствуют ужас близости смерти и счастье милосердия. Эта же замечательная интонация создает атмосферу спектакля, в которой интересно и легко говорят на чрезвычайно трудную тему.
